Юлий Порфильевич Ксюнин
(город Тамбов)

Юлий Порфирьевич Ксюнин (1914-2019) - советский военный-подводник, капитан 1-го ранга, ветеран труда. Он пережил две революции и три войны, он видел Сталина и жал руку Будённому и адмиралу флота Кузнецову. В год 105-летия Юлия Ксюнина областная общественно-политическая газета «Тамбовская жизнь» писала: «Он считается старейшим ветераном-подводником планеты. Но он всегда отмахивается от разговоров о своей уникальности. Потому что считает свою долгую и нелёгкую жизнь просто исполнением долга, воинского и гражданского».

Письмо Юлия Ксюнина автор и ведущий «Встречи с песней» приурочил к 100-летию трёх горестных в истории России событий: восстанию на броненосце “Потёмкин”, обороне морской крепости Порт-Артур во время русско-японской войны, закончившейся поражением русских войск 2 января 1905 года, и “Кровавому воскресенью” 9 января 1905 года*. В письме Юлий Порфирьевич прислал Виктору Витальевичу Татарскому рассказ ветерана Великой Отечественной войны Михаила Дмитриевича Колонкова, который аудитория «Радио России» услышала 8 января 2005 года, в 948 выпуске «Встречи...»:

«...в воскресенье 9 января 1905 года в Петербурге от пуль и под копытами казачьих лошадей погибло и было ранено свыше четырёх с половиной тысяч ни в чём не повинных людей - стариков, женщин, подростков и совсем малых детей. Мой дед и бабушка работали на одном из питерских заводов, деду тогда было тридцать три года, бабушке - двадцать шесть. У них было двое детей: восьмилетний Дима и четырёхлетняя Маша. И дед, и бабушка были глубоко верующими, поэтому откликнулись на призыв священника Гапона. Празднично нарядившись, взяв с собой детей, они отправились к царю-батюшке искать справедливости. Шли мирно, несли портреты царя, иконы. Дед нёс на плече свою голубоглазую любимицу Машу, а бабушка вела за руку Митю - будущего моего отца. С ними шли тысячи таких же мирных обездоленных людей, веривших в царскую милость и сострадание. Но батюшка-царь не вышел к ним, чтобы выслушать мольбы о милости чад своих возлюбленных. Он выслал войска и приказал стрелять, не жалея патронов, чтобы раз и навсегда отбить желание у своих подданных ходить к нему за милостью. Дед, который прожил, как я уже сказал, всего тридцать три года, был сразу убит. Машенька погибла под копытами жандармских лошадей. Бабушка получила пулю в живот и скончалась вместе с неродившимся малышом, которым была беременна. Чудом уцелел только Митя, но и он был ранен в плечо, его правая рука на всю жизнь осталась висеть плетью. В тот день, подобно семье моего деда, погибли тысячи таких же невинных людей». Виктор Татарский: «Я не могу не оставить без комментария это письмо. Хочу сказать, что когда мы говорим о страшной судьбе царской семьи последнего нашего царя, то нужно вспоминать и вот это “Кровавое воскресенье” 1905 года. Не происходит всё просто так, что-то где-то всегда отзывается...»

Далее в передаче в исполнении Константина Станиславчика и Хора русской песни Всесоюзного радио и Центрального телевидения звучала песня, в которой отражены три исторических события 1905 года - народная песня на стихи Татьяны Щепкиной-Куперник «От павших твердынь Порт-Артура».

В полном объёме рассказ Юлия Ксюнина о встрече с ветераном Михаилом Колонковым - случайным попутчиком в поезде, был опубликован в начале 2000-х годов в газете Российской коммунистической рабочей партии (РКРП-КПСС) «Мысль»:

«Когда я вошёл в купе, там уже сидел пожилой мужчина с седой головой. Из-под его густых щетинистых бровей на меня испытующе смотрели карие глаза. Поздоровавшись, я спросил, далеко ли он едет. Оказалось, что мы с ним едем вместе до конечной станции. Расположившись на своём месте, я предложил ему познакомиться. Он охотно протянул мне руку и представился: “Колонков Михаил Дмитриевич!” Представился и я. Некоторое время мы оба молчали. Он смотрел в окно уже двинувшегося поезда, а я изучающе рассматривал его симпатичное, но какое-то грустное лицо. Наконец, я спросил его:

“Михаил Дмитриевич, простите меня, если мой вопрос покажется вам нескромным. О чём вы грустите?”

“А вы знаете, какое сегодня число по старому стилю?” - ответил он вопросом же.

После небольшой заминки, потребовавшейся для мысленного перехода с нового стиля на старый, я сказал: “Девятое!”

“Да, правильно: сегодня девятое января, а эта дата в нашей семье считается днём большого траура. Было время, когда её отмечала вся наша великая страна, но теперь мало кто вспоминает Кровавое воскресенье 1905 года, когда от пуль и под копытами казачьих лошадей погибло и было ранено свыше четырёх с половиной тысяч ни в чём не повинных людей - стариков, женщин, подростков и совсем малых детей. Теперь чаще вспоминают о расстреле в подвале Ипатьевского дома безжалостного палача этих невинных жертв - бывшего царя Николая Кровавого и его супруги-немки Алисы, называвшей себя Александрой и ненавидевшей русский народ. В то кровавое воскресенье погибла вся семья моего отца, а он остался калекой на всю жизнь. Если хотите, я расскажу о том, как это было”.

“Я вас прошу об этом”, - сказал я.

“Тогда слушайте”, - и он рассказал следующее:

“Мой дед и бабушка работали по 10-12 часов в сутки на одном из питерских заводов. Деду тогда было всего 33 года, а бабушке - только 26. Деда на заводе ценили за трудолюбие и за «золотые руки», а также за то, что он не пил и не курил. Но они с бабушкой имели заработок, которого едва хватало, чтобы прокормить семью. У них к тому времени было двое детей: восьмилетний Дима и четырехлетняя Маша. А жили они в перенаселённом рабочем бараке без элементарных удобств. И дед, и бабушка были глубоко верующими и регулярно посещали церковь. Оба почитали и своего царя-батюшку, считая его великодушным и милосердным, поэтому откликнулись на призыв попа Гапона. Празднично нарядившись, взяв с собой детей, они вместе с другими такими же тружениками отправились к царю-батюшке искать справедливости. Шли мирно. Несли портреты царя, иконы. Дед нёс на плече свою голубоглазую любимицу Машу, а бабушка вела за руку Митю - будущего моего отца. С ними шли тысячи таких же мирных обездоленных людей, веривших в царскую милость и сострадание.

Но батюшка-царь не вышел к ним, чтобы выслушать мольбы о милости «чад своих возлюбленных». Он выслал войска и приказал стрелять, не жалея патронов, чтобы раз и навсегда отбить желание у своих подданных ходить к нему за милостью. Говорят, что он это сделал по настоятельному совету жены своей. Поди теперь разберись, кто из них был более кровожадным и деспотичным... Дед, который прожил, как я уже сказал, всего-то 33 года, был сразу убит. Машенька погибла под копытами жандармских лошадей. Бабушка получила пулю в живот и скончалась вместе с неродившимся малышом, которым была беременна. Чудом уцелел только Митя. Но и он был ранен в плечо. Его правая рука на всю жизнь осталась висеть плетью. В тот день, подобно семье моего деда, от пуль и под копытами казачьих лошадей погибли тысячи таких же невинных людей.

Сначала Митя оказался в приюте, но потом из деревни приехала сестра бабушки (а «бабушке»-то, если помните, было всего-навсего 26 лет!). Она забрала из приюта Митю к себе в деревню, где он и вырос... Кроме физической травмы, он получил тяжелейшее душевное потрясение. Ведь на глазах ребёнка погибла вся его семья! С тех пор и до конца своей жизни он не смог избавиться от заикания и каждый раз вздрагивал, когда слышал ржание лошадей. Когда годы спустя до Митиной тёти дошло известие о расстреле царской семьи и, прежде всего, царя-убийцы, она воскликнула: «Боже праведный! Я верила, что мои молитвы дойдут до тебя, и ты обрушишь на голову царя-убийцы достойную кару!..»

Вот такова история... Теперь вы понимаете, почему в моей семье этот день всегда является днём глубокого траура. Мне же непонятно, почему бывшего царя Николая Кровавого, на совести которого не только кровь жертв Кровавого воскресенья, но и многих тысяч других невинных жертв (достаточно вспомнить Ленский расстрел, японскую и мировую войны, в которые он вверг Россию), теперь называют «святым великомучеником»? Никто его не мучил, и он не попадал под копыта ржущих лошадей, как моя тётя Маша и тысячи других. Он получил по своим заслугам. Его просто расстреляли, как расстреливали по его приказам других. Его настигла божья кара за его тяжкие преступления и грехи”.

После этих слов моего случайного попутчика мы оба долго молчали. Я был потрясён его бесхитростным рассказом о трагедии, постигшей его родных. Было уже поздно. За окном быстро мчавшегося по рельсам вагона стояла ночная тьма. Мы стали укладываться спать. Обычно я в поезде под монотонный стук колёс быстро засыпал, но в этот раз долго не мог заснуть. Как и мне, не спалось и моему спутнику, который часто ворочался и время от времени выходил из купе покурить. Рано утром поезд прибыл на конечную станцию, и мы, обменявшись крепким рукопожатием, расстались. Позже мне стало известно, что ветеран Великой Отечественной войны Михаил Дмитриевич Колонков, имевший два серьёзных ранения и контузию, уехал к своей дочери в Белоруссию и там вскоре скончался от инсульта. Но я до сих пор не могу забыть его и историю, которую он мне поведал в вагоне поезда».

Юлий Ксюнин (названный Юлием в честь полководца Цезаря!) родился 10 февраля 1914 года в Томске в семье выпускника медицинского факультета Томского университета (окончившего его с золотой медалью) Порфирия Порфирьевича и выпускницы высших женских курсов врачебно-педагогического контроля Юлии Семёновны. Основателем этих курсов был известный врач Пётр Лесгафт (в 1896 году на базе этих курсов было открыто старейшее высшее физкультурно-образовательное учебное заведение в России - Национальный государственный университет физической культуры, спорта и здоровья имени Лесгафта). В 1902 году Порфирий Порфирьевич и Юлия Семёновна поженились и уехали на золотые прииски Южно-Енисейского горного округа Красноярской губернии. Порфирий Ксюнин возглавил там больницу. В семье родились шесть сыновей, Юлий Порфирьевич был пятым ребёнком.

В 1939 году он окончил Высшее военно-морское инженерное училище имени Ф.Э. Дзержинского, распределился на Тихоокеанский флот, был назначен командиром подводной лодки М-30 («Малютка»), а после продолжил службу инженером-механиком подводных лодок в районе Владивостока.

В годы Великой Отечественной войны Юлий Ксюнин был переведён в учебный отряд подводного плавания помощником начальника учебного отделения, где занимался подготовкой кадров для подводных лодок военных флотов СССР - комплектовал и отправлял на фронт бригады морской пехоты, участвовал в подготовке лёгких водолазов для форсирования водных рубежей на фронтах Великой Отечественной.

В 1944 году Юлий Порфирьевич Ксюнин был переведён в учебный отряд Тихоокеанского флота на остров Русский преподавателем в электромеханическую школу. Непосредственно в боях Юлию Ксюнину довелось участвовать во время войны с Японией. Отдельные японские самолёты прорывались к Владивостоку, острову Русский. В начале августа 1945 года Юлий Ксюнин участвовал в подготовке и высадке десанта в Северную Корею, где бойцы Красной армии должны были захватить порты и военно-морские базы японцев.

Военные награды Юлия Ксюнина: ордена Красного Знамени, Отечественной войны II степени, Красной Звезды и медали «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За победу над Японией», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

После службы на острове Русском Юлий Порфирьевич в звании капитана 2-го ранга служил старшим офицером штаба Тихоокеанского флота. Затем стал начальником Военно-морского учебного центра добровольного общества содействия Военно-морскому флоту. Был избран председателем Приморского краевого комитета и членом всесоюзного совета этой добровольной организации от Приморского края.

С 1951 года Юлий Ксюнин был военным представителем Главного управления кораблестроения Военно-морского флота в Красноярске, Ярославле, а также в ГДР. В 1960 году был уволен в запас и с семьёй переехал в Тамбов: «...когда я вышел на пенсию, - вспоминал подводник, - здоровье было серьёзно подорвано. Врачи посоветовали среднюю полосу, сухой, при этом достаточно тёплый климат. Поэтому мы с семьёй - супругой Александрой Ивановной и сыном Володей - обосновались в Тамбове».

С 1961 года Юлий Порфирьевич Ксюнин преподавал в Тамбовском автотранспортном техникуме начертательную геометрию и техническое черчение, позже перешёл в Тамбовский филиал Московского института химического машиностроения (ныне Московский государственный университет инженерной экологии), где вёл те же дисциплины.

Многие годы Юлий Порфирьевич занимался общественной работой в ветеранских организациях, 17 лет возглавлял областной клуб боевой и трудовой славы, не получая за это ни копейки. С 1989 года Юлий Ксюнин был почётным председателем Тамбовской городской организации ветеранов Великой Отечественной войны, с 1996-го по 2004-й годы возглавлял городской комитет ветеранов войны, стал Почётным гражданином Тамбова. В 2006 году в Тамбове вышла книга воспоминаний Юлия Ксюнина «Записки подводника» (в 2011 году было выпущено второе, дополненное издание книги). Как отметил в день 105-летия Юлия Порфирьевича председатель Тамбовской областной организации ветеранов войны, труда, вооружённых сил и правоохранительных органов Александр Кузнецов, «...будучи уже 90-летним, он написал прекрасную книгу о подводниках и сам её отредактировал. Это феноменально. Он до сих пор ясно мыслит, чётко выражает свою мысль. Для молодёжи - это пример стойкости. Юлий Порфирьевич - наша гордость». В 2012 году Юлий Ксюнин был избран почётным членом Санкт-Петербургского клуба моряков-подводников.

10 февраля 2019 года, в день своего 105-летия, Юлий Порфирьевич рассказывал журналистам: «Я рад, что жизнь прожита не зря. Я всегда старался делать так, чтобы можно было мною гордиться. А секрет моего долголетия прост: кто приносит пользу Родине, тому и воздаётся. Я всю жизнь старался делать как можно больше. Получалось неплохо. Много времени уделял воспитанию нашей молодёжи. И наши воспитанники старались быть столь же последовательны, как и мы. Мы гордились, что делаем это безвозмездно. И много лет. Молодым я пожелал бы любить нашу Родину, как любили их предшественники».

Из воспоминаний Юлия Ксюнина детство которого выпало на годы Гражданской войны: «Мы жили в Сибири. Отец был врачом, поддерживал большевиков. Скрывался от белых. Жандарм, которого отец вылечил от тяжёлой болезни, предупредил, что вот-вот прибудут карательные отряды Колчака, и у них задание - уничтожить всех интеллигентов, которые после революции перешли на сторону рабоче-крестьянской власти. Нашу семью, по словам того жандарма, должны были закрыть в доме и сжечь заживо. В наше село Уюк ворвались колчаковцы, мне тогда четыре года было. Они стреляли в землю, загоняя нас в подвал, а мама закрывала меня и братьев своим телом. Ещё впечаталась в сознание повешенная колчаковцами семья - мужчина с женщиной и двое детей: их родственники были в партизанах. Мой отец отправил нас к родственникам в Томск, а сам ушёл в подполье. Соединилась наша семья через несколько месяцев в городе Кызыл, где отец нашел работу. Прожили мы там недолго... Родители с партизанским отрядом мотались по сибирским лесам, а вместе с ними и я с братьями - с пяти лет. А при поступлении в военно-морское училище командир нашего отряда подписал мне характеристику.

Расскажу про НЭП, который мы с семьёй пережили в Минусинске в 1924-м - 1925-м годах. Гражданская война закончилась, и было очень голодно, даже в богатой Сибири. Деньги ходили всякие - керенки, царские, советские, но на них купить было нечего. И вдруг, как по мановению волшебной палочки, всё появилось. Рынок у нас там был большой, и как-то необыкновенно, неожиданно стал наполняться. Купить продукты там можно было по довольно низким ценам, например, сотня яиц стоила 50 копеек. Мы жили рядом с рынком, а посредине площади был собор с колокольней, и вечерами мы слушали замечательный, настоящий “малиновый звон”. Я его до сих пор помню. Но эта благодать с НЭПом быстро закончилась. Началось раскулачивание.

Когда я окончил семь классов, профсоюз послал меня в глухую деревню Поздняково, тоже в Сибири, для ликвидации неграмотности. Затем - рабфак. Тогда вся страна брала обязательство - пятилетку в четыре года. Вот и мы, рабфаковцы, взяли обязательство окончить двухгодичные курсы за год. Занимались с утра до вечера, а параллельно нас посылали на заготовку шпал, леса, продуктов. После рабфака меня направили в Сибирский механико-машиностроительный институт, ныне Томский политехнический университет. По окончании второго курса поехали в лагеря на военные сборы. Меня назначили командиром отделения. А когда возвратились в Томск, неожиданно вызвали в горком комсомола, в отдел по военной работе, и сообщили: отправляешься учиться на подводника.

Мне объяснили, что страна приступила к строительству военных кораблей и подводных лодок, нужны квалифицированные кадры, чтобы управлять ими. Уточнили, что протяженность морской границы нашей Родины составляет 40 000 километров - их нужно закрывать. Действительно, от царской России молодой республике мало что досталось из военного флота. Часть кораблей была затоплена, часть забрали с собой белые, покидая страну. Словом, согласился. Заполнил анкету. Однако, когда возвратился домой, отец сказал, что на флот меня не возьмут по состоянию здоровья. Дело в том, что переболел тифом, и болезнь оставила на сердце рубцы. Стоило раз десять присесть - сердце чуть не вылетало из груди. Но, видимо, у остальных здоровье оказалось ещё хуже. Из сотни сибиряков, которых призвали для учебы, 53 отсеялись на предварительной медкомиссии в Омске, 40 - в самом Ленинграде. Остались семеро, в том числе и я. Так стал курсантом дизельного факультета Ленинградского высшего военно-морского инженерного училища имени Дзержинского. Преподаватели у нас были очень грамотные, все в прошлом царские офицеры. Они нас не только науке обучали, но и поведению правильному. Я всю жизнь следовал правилу, которое мне там привили: “Не бойся быть строгим, бойся быть несправедливым”. Или вот ещё: “Если твои подчинённые провинились, не надо пороть горячку и сразу наказывать. Утро вечера мудренее. Надо успокоиться и разобраться в ситуации. И только после этого принимать решение о наказании”.

После второго курса меня чуть не выгнали. Связано это было не с учёбой. Отец моего товарища Мити Мотерна работал парторгом на Днепропетровском паровозоремонтном заводе. Его обвинили в сочувствии Троцкому. Сняли с должности, объявили врагом народа. После чего взялись за сына - исключили из комсомола, затем из училища. На комсомольском собрании я выступил в его защиту. Мы же были друзьями, наши койки стояли рядом. За это меня тоже исключили из комсомола и издали приказ об отчислении. Как сейчас помню, прихожу к начальнику училища за бегунком и говорю, что и ему нужно будет скоро брать бегунок. Потому что именно он принял сына врага народа в учебное заведение и меня с ним познакомил. Тот задумался, подошёл к окну, долго молчал. Наконец, произнес: “Иди, тебе сообщат о моём решении”. К этому времени я уже был женат. Супруга сказала, что, когда выходила замуж, не рассчитывала, что свяжет жизнь с врагом народа. Думала, будет женой блестящего советского офицера. Предложила развестись. Мне ничего не оставалось, как согласиться. Разошлись. Однако начальник училища вдруг отменил свой приказ. После этого меня и в комсомоле восстановили. Но брак восстанавливать я не стал.

Училище я закончил с отличием, поэтому у меня было право выбора, куда отправиться служить. Я попросился на Тихий океан. Было несколько причин, почему именно туда. Я хотел быть поближе к дому, и тогда мы думали, что вот-вот начнется война с Японией. А мы молодые, кровь бурлит, хотелось показать на что способны и защитить Родину от врага. Я отправился во Владивосток, но как же можно было проехать мимо Томска, который стоит от железнодорожной ветки всего в сотне километров. Ведь там моя семья! Оформил остановку на станции “Тайга”, взял билет до Томска, взял извозчика и лихо подкатил к дому. Помню, что был выходной день и все были в сборе. В этот же день я познакомился с любовью всей своей жизни - выпускницей Томского педагогического института Шурочкой Циммер. Она пригласила меня на выпускной бал, который состоялся на следующий день. В Томске я провел три дня. Почти всё это время мы общались с Шурой, которая мне сразу очень понравилась. Впоследствии она стала моей женой.

С женой Шурочкой мы прожили 60 лет. В мае 2000 года отметили бриллиантовую свадьбу, а в августе она умерла после инсульта. Всю жизнь она была моей поддержкой и опорой. Она была младше меня, и я думал, что это ей придётся меня хоронить, а я её уже на сколько лет пережил. Смерть Шурочки меня сильно подкосила. И сына я своего единственного пережил. Он умер в 70 лет. Сейчас моё богатство - это два внука, две правнучки и два правнука. А свои ордена, медали, кортик и парадный мундир я несколько лет назад в краеведческий музей Тамбова отдал. Но море всегда со мной, я тельняшку под рубашку надеваю. Она мне душу греет...

Я был уверен, что война грядёт с востока и начнут её японцы. Они оккупировали Маньчжурию, мы ждали, что вот-вот перейдут границу. Никому и в голову не приходило, что большая беда придёт с запада. Перед отправкой к месту службы мой товарищ Миша, которого распределили на Чёрное море, произнёс, прощаясь: “Мне стыдно смотреть тебе в глаза. Ты едешь воевать, а я на курорт”. Всё оказалось ровно наоборот. Миша служил в Севастополе на подводной лодке и там погиб. Его беременная жена эвакуировалась в Сибирь. За день перед смертью Миша написал ей: “Назови сына Виктором в честь нашей грядущей победы!” Так получилось, что с войны не вернулся почти весь наш курс, а я, который стремился быть на передовых рубежах, жив до сих пор...»

Выпускником училища Юлию Порфирьевичу довелось служить на одной из самых малоразмерных подводных лодок тех лет - подводной лодке типа «Малютка» - М-30. Эти субмарины активно участвовали в операциях времён Великой Отечественной войны по ближней защите берегов и морских баз. «Малютки» оказались способны вести успешные боевые действия даже у побережья противника и во вражеских гаванях. Подлодка М-30 была заложена 20 января 1938 года на заводе №112 (так именовалось одно из старейших предприятий судостроительной отрасли - завод «Красное Сормово» в Сормовском районе города Горького). 5 октября 1939 года подводная лодка М-30 была спущена на воду и вступила в строй 31 июля 1940 года, а после списания в 1952 году эта подлодка использовалась в качестве учебной лаборатории.

Юлий Ксюнин вспоминал: «Во Владивостоке в штабе флота я узнал, что назначен командиром подводной лодки М-30, но какое-то время пришлось её подождать, лодка ещё не поступила в бригаду. Меня назначили дублёром командира другой лодки - М-24. Я сразу же включился в детальное изучение устройства систем лодки. Целыми днями лазал с тетрадкой и карандашом в руке по лодке от носа до кормы, стараясь всё пощупать своими руками, зарисовать и запомнить, что и где находится. Я прекрасно понимал: если не буду на все сто процентов знать лодку, это может привести к гибели всего экипажа. “Малютка” М-30 мало чем отличалась от М-2, на которой я проходил практику. В то время страна торопливо клепала такие лодчонки, которые назвать субмариной можно с большой натяжкой. Однако требовалось быстрее прикрыть морские границы хотя бы подобным москитным флотом. “Малютка” была хороша компактностью и без труда доставлялась по железной дороге из Горького, где её собирали, а лодки более серьёзные, например “Щука” или “Ленинец”, перевозились только в разобранном виде.

М-30, конечно, не сравнить с современными лодками, оснащёнными отдельными каютами для матросов, кают-компанией, камбузом, комнатой психологической разгрузки. Причём, это всё необходимо, ведь экипажи находятся под водой до восьми месяцев. На “Малютке” же экипаж из 36 человек спал полусидя, на рабочих местах. Для командира и штурмана имелся откидной диван - один на двоих, отдыхали по очереди. Вооружение тоже скромное - 45-миллиметровая пушка и две торпеды. Было очень холодно, постоянная температура плюс четыре. Фуфайки и валенки не снимали сутками. Если противник преследовал, оставалось ложиться на грунт и уповать, чтобы не заметил. Словом, из походов мы возвращались вымотанными вдребезги. Представьте: 8-10 суток под водой, в холоде, без сна. Торпедист по совместительству был коком. В первом отсеке между аппаратами стояла электроплитка, на ней он артистически варил гречневую кашу. Миски передавали по цепочке - мы все на расстоянии вытянутой руки друг от друга сидели.

Работы на лодке было много, но я всегда находил время на переписку с Шурой. Меня к ней тянуло. После окончания института она работала в Мариинском сельхозтехникуме преподавателем русского языка и литературы. Я приглашал её приехать ко мне и пожениться. Съездить за ней и сделать лично предложение я не мог, не отпускала служба - были постоянные провокации японцев на сухопутных и морских границах СССР. Наконец мне удалось её убедить приехать, и я сразу же подал рапорт, в котором просил с определённого числа гражданку Циммер считать моей женой и выдать на её имя документы для проезда во Владивосток. 5 мая 1940 года я встретил Александру Ивановну. В маленькой избушке на вершине одной из сопок, которые окружают город, мы сыграли свадьбу. На празднике, кроме нас, было ещё три человека...

В феврале 1941 года у нас родилась дочка Юлочка. В июне мы с малышкой поехали в отпуск к родным в Томск. Здесь нас и застала война. 22 июня была замечательная погода: солнечный, тёплый день. Вдруг старший брат помахал нам рукой и сказал идти в дом. Там по радио мы услышали, что началась война. На следующий день я был вызван в военкомат, меня срочно отправили к месту службы. Мы готовили специалистов для действующих флотов. Фашисты наступали стремительно, нам приходилось в спешном порядке комплектовать и отправлять на фронт бригады морской пехоты. Их комплектовали из писарей, кладовщиков, киномехаников и других людей, не имеющих к военному делу никакого отношения. На смену ушедшим мы готовили новые бригады. И случилось такое, что мужчины закончились. Им на смену прислали девушек, из которых было сформировано две роты. Мы обучали их на радистов, механиков, метеорологов и другие морские специальности. После выпуска многие наши ученицы отлично служили. С некоторыми мы переписывались. Одну мою воспитанницу жестоко убили японцы, вырезав ей на лбу звезду и вспоров живот.

После обучения женской роты я получил неожиданное для себя задание - спроектировать и построить в самом срочном порядке в подвальном помещении нашего учебного корпуса бассейн для подготовки водолазов. И не важно, что никаких строительных навыков у меня не было. Я перепугался, говорю командиру, что не знаю, что с фундаментом делать. А он как отрезал: “Война! Некогда разбираться, кто строитель, а кто - моряк. Возьми людей из оркестра, нам сейчас не до музыки, пусть лопатами работают”. Отказаться от приказа - значит пойти под трибунал. Бассейн мы построили. Водолазы, которых там готовили, нужны были для форсирования рек. Например, подошли наши войска к Днепру, а с противоположного берега всё просматривается, вражеская армия обстреливает. Вот тогда и выручали водолазы. Водолазных костюмов на них не было. Брали с собой лишь сумку с баллоном кислорода. Переходили по дну на другую сторону, а затем с помощью одного кинжала и приёмов рукопашного боя снимали вражескую охрану. В конце 1942 года пришла телеграмма от супруги, из которой я узнал, что наша дочка Юлочка умерла...

Порой выходили на дуэли с немецкими подлодками гораздо более высокого класса и побеждали. Помню, как на политинформации нам рассказали, что на Северном флоте “Малютка” оказалась один на один с субмариной, у которой в оснащении находилось 14 торпед. Немцы начали пускать торпеду за торпедой. И всё мимо. Потому что лодка маленькая и узкая. Попасть не так просто. Противник подумал, что русские не отвечают, потому что не вооружены. А командир не стрелял по другой причине - промахиваться было нельзя: торпед всего две. Уж если бить, то наверняка! И в нужный момент наша подлодка дала залп обеими торпедами. Субмарина оказалась потоплена. Такие скромные лодки уничтожили 61 вражеский корабль за войну.

В 1944-м я был направлен помощником учебного отдела на остров Русский. В нашем отделе имелось несколько подлодок типа “М”, “Щука” и “Ленинец”. Мы готовили кадры для подводного флота. И вот к нам прилетел адмирал Николай Кузнецов и сообщил, что американцы за открытие второго фронта требуют, чтобы мы вступили в войну с Японией. Мне поручили принять десантные корабли из США. Когда они прибыли и я осмотрел их, то пришёл в ужас. Корпуса сделаны без единой переборки, которые делят судно на водонепроницаемые отсеки, чтобы оно оставалось на плаву в случае поражения снарядом. Говорю американцу: ваши корабли будут тонуть от одного попадания. Тот как ни в чём не бывало: “Мы знаем!” Я изумился ещё больше: “Но утонут и люди”. А он: “Ничего страшного. В СССР много народу”. Вы спросите, почему я не дал ему в морду? Удержало, что он представитель дипмиссии. Потом выяснилось, что американцы умышленно делали такие суда, чтобы мы покупали у них ещё...

Моя роль в войне была вспомогательной. Я учил воевать, готовил кадры. Мне часто говорят, что я принижаю свои заслуги. Может и так, но я не был на передовой с оружием, как многие мои однокурсники, которые после распределения попали на Чёрное море и почти все погибли. Из сокурсников единицы до победы вместе со мной дожили. Хотя и у нас на Дальнем Востоке тогда неспокойно было. Формально войны с Японией не было, но их корабли при встрече с нашими судами вели себя очень дерзко. Всякое бывало: и задерживали их, и топили. И наши лодки они топили. С 1941 по 1945 годы было затоплено 178 японских судов и 25 советских. О победе я узнал первым в своей части. Я как раз дежурил, у нас ночь была, когда по радио передали, что Германия капитулировала. Я сразу позвонил начальнику части, он приказал объявить досрочный подъём и построить личный состав к торжественному подъёму военно-морского флага. О том, как мы ликовали, как орали от радости, не побоюсь этого слова, не передать словами.

А потом была скоротечная война с Японией. Морских сражений не было. Японские самолёты на большой высоте прорывались к Владивостоку и острову Русский. Пытались нанести по ним удары, но наша зенитная артиллерия каждый раз срывала их замыслы. На землю падали только осколки снарядов. Одновременно с морским десантом, который ринулся к четырём портам - Юкки, Расин, Сейсин и Гэндзан, - на японцев направилась наша авиация. Пока всё их внимание было приковано к небу, в порты вошли корабли и высадили десант. Японцы пытались подтянуть подкрепление, но куда ни совались, везде уже находились наши моряки. Они начали сдаваться. Война продлилась чуть более месяца. Ну а после неё я продолжил службу на Русском. На торпедных катерах дизели были авиационные: на полном ходу грохот такой, что заводского представителя пару раз выносили - не выдерживал. А у меня блокнотик был: я в него запишу заранее, что надо посмотреть, нырну в машинное отделение, пробегу по всем позициям и выскакиваю...

В 1948 году меня перевели в штаб Тихоокеанского флота в отдел подготовки и комплектации. Служил военпредом (военный представитель) на судостроительных заводах. А за два года до выхода на пенсию, когда был в Германии, у меня случился сердечный приступ. И я попросился быстрее в Союз, не хотелось помирать на чужбине. Собралась большая комиссия решать мою судьбу - капитана первого ранга. Врачи чего только не находили: какой-то сетекардиосклероз, язва у меня была. Они мне долгую жизнь не обещали. Но в итоге мне разрешили дослужить, чтобы была военная пенсия, а после отпустили умирать. Мне тогда 46 лет было. В 1960-м вышел на пенсию. Только кто бы мог подумать, что, выйдя на пенсию, я как птица Феникс смогу возродиться по здоровью. Тамбовский климат и леса вокруг города, наверное, меня спасли. Любой диагноз - не приговор. Так что, с утра зарядка, холодный душ, днём как можно больше времени на свежем воздухе. В охотку занимаюсь садом. Питаюсь ягодами, фруктами. С утра ем овсянку с сухофруктами, а перед сном выпиваю пол-литра биокефира. Сердце укрепил за счёт физических упражнений и работы в саду, а язву вылечил настоем подорожника. И не сказать, чтобы я дрожал над своим здоровьем. До 1996 года курил и выпивал прилично. Потом решил: пора остепениться. Сейчас даже мяса не ем. Но вот что не уберёг, так это зрение... Я написал статью под названием “О моём относительном долголетии”. Вообще-то считаю свою жизнь чудом. Признаюсь, что был всегда атеистом, но вот под старость понял, что есть какая-то высшая сила или Бог. Они-то и держат меня на земле. В моей жизни было несколько эпизодов, после которых меня уже не должно бы быть, а я живу. Значит, не всё ещё сделал на земле.

На пенсии я решил заняться педагогической деятельностью. В 1961 году устроился преподавателем начертательной геометрии и технического черчения в Тамбовский автотранспортный техникум, позже перешёл в Тамбовский филиал Московского института химического машиностроения. В общей сложности работал в образовании 48 лет. С 1989 года был председателем городской организации ветеранов войны.

Я хоть и технарь по жизни, но мне всегда хотелось написать мемуары. Сначала от руки все воспоминания я записывал. Потом попросил внука научить меня пользоваться компьютером. Я всю жизнь с техникой работал, неужели, думал, эта машина мне не подчинится? И освоил на девятом десятке лет. Сам все свои рукописи на компьютере набрал. Начал искать людей, которые помогли бы мне книгу издать, но все отказали. Сначала я обратился за помощью к ветеранскому руководству, они тогда имели благотворительный фонд. Пообещали мне помочь. Я ждал, но в итоге они просто водили меня за нос, тянули время и ничего не дали. Так бы и не издал, но мне выделили деньги на ремонт квартиры, а я подумал: “Да зачем он мне?”, и потратил их на книгу. Назвал “Записки подводника”. В предисловии написал, что посвящаю книгу моим дорогим родителям, всю жизнь служившим своим сыновьям примером порядочности, великодушия, отваги и трудолюбия. Тираж небольшой был. Глаза, правда, испортил у компьютера, когда печатал. Над книгой “Записки подводника” я работал шесть лет. Издал, потом ещё пять лет дополнял и переделывал - вышло второе издание, по сути, другая книга, хоть и под тем же названием, очень много нового. Большую часть книг подарил музеям и библиотекам. Обе есть сегодня во всех библиотеках флотов и приняты в качестве учебного пособия.

Много лет встречаюсь с молодёжью, выступал в школах и университетах. Последнее время дети приходят ко мне домой. Про молодёжь нашу нельзя обобщённо, она разная. Много её сейчас испорчено влиянием Запада, Америки. Тут ничего не поделать, но основная её часть - прекрасные люди, образованные, начитанные, патриотичные. Я с моей сестрой-хозяйкой Ириной Ивановной взяли одного сироту из нашего дома, как бы на воспитание. Устроили его в Кадетский корпус учиться, купили форму, подкармливаем - и мальчишка на глазах меняется. Вырос, возмужал, учится хорошо. Стал сержантом, вырастет, надеюсь, хорошим человеком.

Детей уже нет. Дочь умерла, когда ей было два года. Сын - в 70 лет. По моим стопам он не пошёл. Работал на комбинате начальником отдела труда и зарплаты. Осталось два внука, два правнука и правнучка. Живу от них отдельно, условия, как видите, хорошие, трехкомнатная квартира в центре города, так что не жалуюсь.

Когда мне говорят, что желают ещё лет пять прожить, то я отвечаю: “Не надо такого мне желать”. Зачем за Бога решать, сколько мне жить, полгода, пять лет или десять - ему виднее. Сейчас я плохо вижу, ходить начал с тростью по дому. Но на жизнь не жалуюсь. Над моей кроватью висит картина с морским пейзажем. Я закрываю глаза и представлю, как шумят волны...

Я счастлив, что Россия снова возрождается. В последние полвека живу от одного Дня Победы до другого. Каждый год 9 Мая я надевал мундир, наливал себе бокальчик и начинал обзванивать своих товарищей в других городах. Я чокался с ними по телефону, и мы желали друг другу только одного - дожить до следующего такого праздника. А потом живых товарищей всё меньше становилось. Когда кто-то из них умирал, я в альбоме чёрным фломастером обводил, а потом перестал. Страшно стало... Однако желание дотянуть до очередного Дня Победы у меня по-прежнему есть, и очень сильное».

Юлий Порфирьевич Ксюнин умер 26 августа 2019 года. Похоронен на Полынковском кладбище города Тамбова. Ровно год спустя на фасаде дома №32 по улице Гастелло, в котором жил старейший подводник мира, по инициативе жителей префектуры «Полынковская» была установлена мемориальная доска Юлию Ксюнину. В тот день газета «Тамбовская жизнь» писала: «Поистине уникальный специалист, кавалер множества боевых наград, ветеран, прошедший в самом прямом смысле огни и воды, Юлий Порфирьевич Ксюнин всегда был простым и скромным человеком, которым и останется в нашей памяти».

Страница веб-архива радиопередачи «Встреча с песней», посвящённая Юлию Порфирьевичу Ксюнину, подготовлена по материалам открытых источников Интернета.

Примечание: * события 9 (22) января 1905 года в Санкт-Петербурге, известные также как «Кроваавое воскресенье», или «Красное воскресенье» - разгон шествия петербургских рабочих к Зимнему дворцу, имевшего целью вручить императору Николаю II коллективную петицию о рабочих нуждах. Шествие было подготовлено легальной организацией «Собрание русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга» во главе со священником Георгием Гапоном. Поводом для выступления рабочих стала не достигшая своих целей забастовка, начавшаяся 3 января на Путиловском заводе и охватившая все заводы и фабрики Петербурга. 5 января Гапон бросил в массы мысль обратиться за помощью к самому царю, а 7-8 января составил петицию, перечислявшую требования рабочих. Наряду с экономическими, петиция включала ряд политических требований, главным из которых был созыв народного представительства в форме Учредительного собрания. В день шествия самого царя не было ни во дворце, ни в самом городе. Политический характер выступления и стремление демонстрантов прорваться сквозь оцепление солдат стали причиной разгона шествия, в ходе которого против рабочих было применено огнестрельное оружие. Разгон шествия, повлёкший гибель более сотни человек, вызвал взрыв возмущения в российском обществе и во всём мире и послужил толчком к началу Первой русской революции.